Необыкновенное чудо. Едва ли не всех несправедливо пострадавших. Например, в православной традиции мучениками считаются четырнадцать тысяч вифлеемских младенцев, убитых по приказу Ирода. Именуют мучениками и многочисленных христиан, пострадавших за конфессиональную свою принадлежность, часто в массовом порядке, вместе с представителями иных религий, по совершенно неидеологическим причинам и, тем более, без всяких предложений отречься от своего вероисповедания.

В современном лексиконе слово «мученик» синонимично понятию «невинная жертва». Однако в строгом смысле такое уравнение неверно. Мучениками являются лишь те, кто сознательно пошли на муки, в том числе на смерть, потому что добровольно отказались от признания того, что считали неправдой, и настаивали на том, что считали правдой. И это единственно правильное словоупотребление, поскольку слово «мученик» происходит от греческого . Соответственно, мучеником является именно и только тот, кто свидетельствует и страдает через свое свидетельство.

Фильм «Хадевейх» получил награду ФИПРЕССИ в программе «Специальные показы» на МКФ в Торонто в 2009 году.

Как "Звуки музыки" (The Sound of Music) без музыки фильм Брюно Дюмона "Хадевейх" (Hadewijch) открывается сценой в современном . На экраны вышел фильм «МОЛЧАНИЕ» Мартина Скорсезе, который в этом году. Несмотря на некоторую нарочитость завязки, «Хадевейх» почти .

Первым мучеником в специфически христианском смысле был не кто- нибудь, а сам Иисус, во время разговора с Пилатом произнесший: «Я на то родился и на то пришел в мир, чтобы свидетельствовать (. В Апокалипсисе также говорится: «. Итак, Иисус пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине. Но Бог (или истина) может открыться и простым смертным, чьей миссией становится свидетельствовать о пережитом откровении. Мученичество – не выбранная профессия, но судьба и единственный нравственный выбор того, кому суждено было стать свидетелем. Поэтому, несмотря на страдания, выпадающие мученику, жертвой, тем более «невинной», он не является.

Ее вера в христианские догматы непоколебима до тех пор, пока она не встречает Нассира, ортодоксального мусульманина. Кадры из фильма: . Название фильма — это одновременно и . Хадевейх – имя средневековой писательницы и мистика, которая считала, что Бог и любовь – едины. Селин – героиня последнего фильма Бруно . Borgman, в российском прокате — «Возмутитель спокойствия»). Хадевейх Минис · Йерун Персеваль. Том Эрисман. Автор строгих, серьезных, почти готических фильмов Бруно Дюмон как-то. В его предпоследней работе «Хадевейх» тема религиозных поисков была .

Напротив, мученик активно выступает не только от имени истины, но и от лица власти, которую он представляет, нимало не смущаясь тем, что власть эта не признается его земным судом. И хотя внешне судим мученик, на самом деле символическим судией и законодателем мирян выступает именно свидетель. Ибо нести истину и представлять собой подлинную (хоть и невидимую) власть суть одно. В мученичестве принципиально настаивание на очевидности неочевидного, на реальности невидимого, на подлинности скрытого. Никто глубже мученика не постиг, что «видимое временно, а невидимое вечно» (2 Кор. Как честный человек стремится к соответствию своих духовных принципов своим практическим делам (и в этом выражается его моральная ответственность), так и свидетель- мученик требует по меньшей мере равных прав видимого с умозрительным, сведения своей «внутренней» веры к внешнему, практическому служению ей.

Мученик — это миссионер, полнота полученного опыта которого отменила саму жизнь как условие этого опыта, выполнивший свою миссию до конца и даже преступивший во имя ее саму жизнь как условие полученного откровения. Но бывает и особое мученичество — того, кто свидетельствует о богооставленности, шире — о пребывании в темноте земного бытия, о недостаточной проникновенности истинно сущим, то есть невидимым. Такой свидетель тоже совмещает в себе мученика с судией, но трагизм его положения в том, что судит этот судия не столько мир, сколько себя самого — как дурного очевидца, недостойного и преисполненного истины, сиречь божественного света. Такой мученик является (невидимым самому себе) святым, стремглав летящим в своей земной жизни прямиком в адскую бездну. И именно о такой мученице снял свою картину один из самых значительных режиссеров современной Европы Брюно Дюмон.«Хадевейх» — пятая работа Дюмона и первая, в которой религиозное содержание заявлено столь открыто.

Название фильма — это одновременно и топоним (обозначающий одноименное местечко во Фландрии — характерный для Дюмона принцип именования своих картин), и фамилия героини (актриса- дебютантка Жюли Соколовски), отсылающая к знаменитой нидерландской монахине и поэтессе XIII века Хадевейх (Гедвиге из Антверпена). Персонаж Дюмона — однофамилица или, возможно, непрямой потомок знаменитой монахини — уступает, мягко говоря, ей в красноречии, но не в любви к Христу. Селина Хадевейх — Христова невеста в самом прямом смысле этого слова: она монахиня и девственница, экстатически влюбленная в Иисуса и непрерывно погруженная в молитву. Действие происходит в наши дни, и от девушки никто не требует вероотступничества (хотя из- за излишнего аскетизма и неподчинения настоятельнице ее просят временно покинуть монастырь). Но страдания героини в том, что она не чувствует достаточной близости Иисуса. Людям нерелигиозным проблема может показаться надуманной, но для героини это причина непрерывной и мучительной депрессии.

Молодому человеку, который пробует за ней ухаживать, Селина (при всей полусуицидальной тяжести своего состояния она способна на нормальное общение) возражает, что ей никто не нужен, кроме Христа. Дюмону важно, что это чувство героини полностью внешне совпадает с «обычной» земной неразделенной любовью — за исключением своей заведомой неисполнимости по причине традиционной невидимости возлюбленного.«Хадевейх»Напомню, что проблема видимого и невидимого занимала режиссера с самого начала его деятельности, более того, есть мнение, что она является для Дюмона центральной.

Отсюда и немногословие его героев (многое должно быть понятно из кадра, а что неясно — скажем, о чем именно размышляют герои или в каких именно южных странах происходит действие во «Фландрии» и «Хадевейх», — то не обязательно знать и зрителю). Отсюда интенсификация физического и телесного (секс и насилие в «2.

Жизни Иисуса», левитация и объятия в «Человечности», война, страх и инстинкты самосохранения во «Фландрии», религиозная экстатика и фундаментализм в «Хадевейх» и т. Подчеркивая внешнее, Дюмон остраняет внутреннее — переживания героев, невыразимость и глубину их эмоциональной жизни. Этому служат и брессоновская безэмоциональность, и статика планов, и, конечно же, отсутствие вульгарных попыток изобразить это самое внутреннее и трансцендентное средствами видимого мира. Известная чистота формы для создателя «Жизни Иисуса» всегда была чем- то существенно большим, нежели эстетический пуризм, и всегда работала на создание целостного мира картины. Уже во «Фландрии», чье поле действия существенно сдвинуто в сторону масскульта, некоторые жанровые табу уступают чуть ли не конспективному кино а- ля Алексей Балабанов.

В картине, темой которой является религиозная страсть, весь традиционный дюмоновский «кошер» оказался выброшен за ненадобностью: здесь вам и закадровая музыка, передающая душевное волнение, но не имеющая источника в самом действии (прием, ранее у Дюмона не то что отсутствовавший, но просто немыслимый, невообразимый), сравнительно много, по дюмоновским меркам, диалогов (впрочем, очень точных, ни в коем случае не избыточных), временами — во второй части — конспективно рваный, прихотливый и обрывистый ритм (как и во «Фландрии») и вдобавок еще финальный «фокус» (гораздо более принципиальный для сюжета, нежели в «2. Брессон обычно стремился избегать). Не пересказывая сюжет, отметим, что религиозность Селины — вкупе с чувством ответственности за происходящее в мире — неисповедимыми путями приводит ее к участию в исламистском терроре. Режиссер здесь как бы проверяет нас на вшивость, на так называемое «фарисейство» — где наша граница терпимости? В какой момент наша вялая, ничего от нас не требующая «любовь к ближнему» (так часто совпадающая с полнейшим к нему равнодушием) уступит наконец место возмущению и нетерпимости как подлинным сильным чувствам современного безбожника?

Вне Сатаны. Hors Satan. Реж. Бруно Дюмон. Франция, 1. 10 мин., 2. Автор строгих, серьезных, почти готических фильмов Бруно Дюмон как- то признался, что снимает фильмы о том, чего не может понять, например, о любви. О загадочных темах лучше говорить на иррациональных языках муз. В новом фильме Дюмона мы видим французскую деревню, в которой тощая печальная фермерская дочь водится с чудаком, живущим на болотах. Он убивает ее мучителя- отчима, учит ее молитве, которой можно останавливать пожары, и вообще ведет себя с ней в высшей степени благородно.

Движение картины будоражит и к финалу срабатывает как вулкан, оставляя нас с носом, растерянными, но счастливыми. Не смотря на это, зрителю знакомому с ранними произведениями режиссера может показаться, что подобное он уже видел и переживал. Ф. Тромпенаарс 4 Типа Корпоративной Культуры далее. Очень часто, если режиссер снимает похожие картины, каждый его последующий фильм кажется слабее предыдущего. Бруно Дюмон снял очень характерный для себя фильм о проблемах веры и непонимания.

Вопрос в том: почему мы можем считать этот фильм шагом вперед, а не удобным топтанием на месте? По большому счету, Дюмон оказался сложным кинематографическим феноменом. Как физикам нужна специальная теория, для описания того или иного явления природы, так и теоретики кино уже не один год бьются над теорией описания его стиля, часто весьма безуспешно. В прошлых своих работах Дюмон медленно, но последовательно раскрывал тему индивидуального духовного поиска, часто интуитивного и холостого. Трагические истории закомплексованых одиночек были обычно спроектированы на зеленые луга Франции или пустынную желтизну условных третьих стран. Пейзажи являлись эквивалентом ментальной реальности героев, Дюмон говорил, что мечтает снимать фильмы изнутри человека.

Фильмы- близнецы «Жизнь Исуса» и «Человечность» напоминали нам о том, что каждый человек обладает совершенно уникальным мировоззрением, совершенно уникальной возможностью к жертвенности. В отличии от похожих по стилю религиозных режиссеров, Брессона, Дрейера, человек у Дюмона оказывался ребенком природы, а не ее венцом; природа же – не только средой обитания, но источником неприкрытых инстинктов, выражаемых в диком сексе или неосмысленном насилии, как в «Фландрии» или «Двадцатьдевять Пальм». Также отдельной статьей Дюмона всегда интересовал вопрос веры – тема, в которой так остро и неприкрыто проявляется личное Я. Религиозный аспект первых фильмов Дюмона был в символическом сравнении простых сельских ребят с Исусом Христом, сначала через название, как в «Жизни Исуса», или через поведение, как в «Человечности». По большому счету мы могли бы и не подозревать героев этих фильмов в их необычности, но Дюмон наводил нас на эту мысль, испытывая в том числе и нашу веру в человечность и милосердие. В его предпоследней работе «Хадевейх» тема религиозных поисков была  актуализирована и доведена, как казалось, до предела.

Героиня фильма фанатично любила бога и нуждалась в самой сильной форме выражения верования. В этот раз вера становилась личным делом героини, чем- то недоступным нашему пониманию, но только созерцанию. Наконец, Дюмон сделал фильм «Вне Сатаны», фильм, взорвавший нас изнутри, смутивший нас и даже разочаровавший невразумительностью. Снова зеленые поля Фландрии, снова герой сильно связанный с природой – персонаж Дэвида Дюваля живет на болотах, которые как будто наделяют его жизненной силой. Снова видим острую сцену с насилием над животными – убийство птицы из ружья. Снова видим секс, любезно показанный в реальном времени, еще один маркер Дюмона. Секс у Дюмона – явление трансцендентного порядка, художник Ян Фабр называл секс – трансцендентностью любви.

Снова видим спасение. Но несмотря на типичность «Вне Сатаны», есть достаточно поводов считать этот фильм новаторским. Во- первых, если в «Хадевейх» мы наблюдали, что происходит с человеком верующим в Бога со стороны, то в «Вне Сатаны» мы видим то же состояние, но изнутри, то есть якобы вне глаз Бога, вне Сатаны. Чудо при этом оказывается чем- то надоедливым и банальным, понятия «добра» и «зла» теряют смысл. Факт, казалось бы, незначительный, однако подобный инструмент – один из любимых в арсенале другого современного художника Михаеля Ханеке, еще одного сторонника прямой связи человека и природы. К тому же, «Вне Сатаны» – первый фильм, который Дюмон впервые самостоятельно монтировал. Наконец «Вне Сатаны» можно считать новой жанровой рубрикой для Дюмона.

Мы часто оправдываем режиссеров голливудского кино от Скорсезе и Манна до Абрамса и Нолана, говоря, что за фасадом жанра, несомненно, заметен автор. Дюмон – противоположный феномен. Он – умник- маргинал авторского кино, понимать которого можно будет проще, если считать, что «Человечность» – детектив, «2. Пальм» – фильм ужасов, «Фландрия» – военная драма, а «Хадевейх» – психологический  триллер. В таком ключе поиск Дюмона можно свести к поиску своего жанра, а «Вне Сатаны» считать попыткой создания мистического триллера. Интересным показанием в пользу жанровой трактовки фильмов Дюмона является его пристрастие к странным хеппи- эндам.